Изменение и сохранение как универсальные свойства систем  

Изменение и сохранение как универсальные свойства систем

12345

Одной из главных проблем философии, начиная с ее возникновения, была проблема движения. Действительно ли изменяется мир или его изменчивость -- лишь кажущееся явление, результат ограниченности и неточности чувственного восприятия предметов, несовершенство нашего знания о них? Ведь утверждения древних мудрецов на этот счет были противоречивыми. «Все течет, все меняется», -- говорил Гераклит. Но ему же принадлежат слова: «В изменении покоится». Даже сама по себе неизменность этих истин, значение которых мы признаем и сейчас, в III тысячелетии новой эры, говорит не только о том, что много воды утекло со времен Гераклита, но и о том, что многое осталось с тех пор неизменным. Решение вопроса о соотношении движения и покоя, изменения и сохранения давалось человечеству с огромным трудом, несмотря на кажущуюся простоту этих понятий. Положение об универсальности движения, на котором покоится современная наука, было итогом развития науки по крайней мере на протяжении 15 веков. Он был подведен лишь в середине XIX в., когда открытия физики, химии, биологии, геологии, астрономии показали, что действительно «движение, рассматриваемое в самом общем смысле слова, т.е. понимаемое как способ существования материи, как внутренне присущий материи атрибут, обнимает собой все происходящие во вселенной изменения и процессы, начиная от простого перемещения и кончая мышлением»2. Именно на этой научной основе движение стало философской категорией, обозначающей любое изменение вообще, относящееся не только к природным, но и общественным системам, более того, к процессу познания как форме самостоятельного движения мысли. Даже если учесть, что «Диалектика природы» Ф. Энгельса осталась незаконченным произведением, предпринятая им классификация видов движения материи, выделившая физическую, химическую, биологическую, социальную формы и мышление как особую разновидность движения, сохранила свое методологическое значение до сих пор, показав важное направление развития науки -- изучение новых форм движения (изменения) предметов и явлений действительности. Однако эта работа дает и другой урок: как не следует догматизировать выводы самого Энгельса, сформулированные им в конкретной историко-научной ситуации. Нельзя не учесть того обстоятельства, что мысль Энгельса оттачивалась в его полемике со сторонниками теории равновесия, в частности с Е. Дюрингом, и, следовательно, подчинялась законам острокритического жанра. Теоретические издержки были неизбежны. Энгельс настойчиво подчеркивал значение движения, его абсолютный характер; «Движение -- есть способ существования материи. Нигде и никогда не бывало и не может быть материи без движения».



Дальнейшее развитие его идеи должно было, во-первых, учитывать «аромат» той эпохи, объяснить причину такого предпочтения движения в ущерб покою, равновесию, постоянству. Во-вторых, исправить некоторые обусловленные конкретным контекстом полемические перегибы. Иной логикой руководствовались, однако, его последователи, которым была важнее «буква» в трудах Энгельса, чем диалектический дух. Посмотрим, каким образом отражают результат развития марксистско-ленинской концепции движения в конце XX столетия авторы цитированных уже «Основ марксистско-ленинской философии», изданных в 1980 г. Далее следует «доказательство от противного» относительно неразрывности материи и движения, которое если и может быть примером, то лишь того стиля аргументации, который был типичным для учебников вплоть до недавнего времени. И именно как образец марксистской схоластики оно, безусловно, представляет скорее исторический, нежели теоретический интерес. Из этого доказательства приведем лишь вывод: «Следовательно, если любые возможные объекты внешнего мира обладают некоторыми свойствами, структурой, обнаруживают свое существование по отношению к другим телам и могут быть в принципе доступны познанию, то все это -- результат внутренне присущего им движения и взаимодействия с окружением». За цепочкой пугающих предложений о том, что было бы, не будь движение атрибутом материи, следует самый «решающий» аргумент: «Наконец, она (материя.-- И.Н.) была бы принципиально непознаваема для нас, поскольку всякое познание внешних предметов осуществимо лишь при их воздействии на наши органы чувств и приборы. У нас не было бы никаких оснований допускать существование такой материи, поскольку от нее не поступало бы никакой информации. Суммируя все эти негативные признаки, мы получаем чистое ничто, некоторую фикцию, которой абсолютно ничто не соответствует в действительности». Словом, движение -- атрибут материи, поскольку мы не можем мыслить иначе... Если эта длинная тирада что-либо и демонстрирует, то только явный идеализм, ставящий существование атрибутов материи в зависимость от познания и целей субъекта. И это чрезвычайно поучительно наблюдать у авторов, претендующих на самое последовательное и самое аргументированное доказательство справедливости диалектического материализма. Очень показательный пример того, как догматический материализм оборачивается своей полной противоположностью, т.е. идеализмом.

Как ни странно, неразрывная связь движения и покоя, изменения и сохранения, обнаруживаемая даже древнегреческой философией, оказалась затененной в марксистской философии, отодвинулась на второй план. Тело, покоящееся по отношению к Земле, например, рассматривалось в первую очередь как движущееся вместе с нею вокруг Солнца, вместе с Солнцем -- по отношению к другим звездам галактики, далее -- перемещение ее относительно других звездных систем и т.д.

Если и говорилось об устойчивости живого организма, то только в связи с внутренним обменом веществ, внешними взаимодействиями и т.д. Завершались такие логические построения неизменным подчеркиванием того, что «абсолютного покоя, безусловного равновесия не существует. Отдельное движение стремится к равновесию, совокупное движение снова устраняет равновесие». Одним словом, абсолютно движение, а покой, равновесие -- лишь относительны.

Эта позиция воспроизводится и в новых философских изданиях. Так, один из авторов «Введения в философию» пишет: «Материя не может существовать вне движения. Любой ее объект существует лишь благодаря тому, что в нем воспроизводятся определенные типы движения... Иначе говоря, движение внутренне присуще материи. Оно так же абсолютно, как абсолютна сама материя».

Иначе определяется покой. О нем, с точки зрения автора, можно говорить только по отношению к некоторой системе отсчета. Далее следует целая цепочка примеров: дом покоится относительно поверхности Земли, но вращается вместе с Землей вокруг Солнца. Вращается он и вокруг центра нашей Галактики. Вследствие расширения Вселенной он удаляется от других галактик и т.д. Автор напоминает и о том, что дом состоит из частиц (атомов, молекул), которые находятся в состоянии «бурлящего движения» и т.д. Обилие весьма пространных примеров в итоге затеняет то простое обстоятельство, что любое движение предмета совершается также лишь относительно какого-то другого предмета, рассматриваемого как неизменный (покоящийся). Автор невольно признает это сам, поскольку благодаря «повторению во времени» способов и видов движения, образующих предмет, он и может быть представлен как качественно специфический объект, отличный от других объектов. Тем не менее сила авторитета классиков берет верх. Вывод таков: «...Понятие покоя представляет собой обозначение тех состояний движения, которые обеспечивают стабильность предмета, сохранение его качества. Поэтому покой относителен, а движение абсолютно, оно есть неотъемлемое свойство, атрибут материи». Если подобная логика что-то доказывает, то только магическое действие марксистских традиций.

Подобного рода суждения, подкрепляемые цитатами классиков, в действительности отрывали движение от покоя, допускали возможность движения, так сказать, в «чистом виде», отдельно от постоянства, устойчивости и сохранения. Между тем мысль об абсолютности движения при относительности покоя сама по себе была самопротиворечивой, если не сказать -- абсурдной. Это была еще одна дань предпочтения одной категории другой, предпочтения, имеющего отчетливо выраженный субъективный характер. Одна из категорий считалась более важной по сравнению с другой. Сейчас уже не представляет секрета, что такого рода предпочтения были важны в определенном социально-историческом контексте, с точки зрения скорейшего движения к поставленной цели -- уничтожение старого общества и построение на его основе нового, движение любой ценой, неумолимое и неуклонное.

Если и можно говорить об абсолютности движения, то с учетом всех тех обстоятельств, на которые указывалось выше, а именно: движение абсолютно в смысле универсальности этого свойства, неразрывной его связи с материей. (Хотя при этом, как правило, предусматривается, что движение присуще также нематериальным явлениям.) Однако с тем же успехом можно говорить и об абсолютности покоя, сохранения, как столь же универсального свойства материальных (и нематериальных) систем.

Не следует бояться парадоксов, если они имеют реальное содержание. Есть реальное противоречие в том, что движение мы рассматриваем как абсолютное, поскольку оно присуще всем известным и предполагаемым материальным и духовным процессам и представляет собой, насколько могут свидетельствовать наука и практика человечества, неотъемлемое свойство всех известных нам систем. Отсутствие или прекращение движения противоречило бы всем законам, открытым наукой. Однако в самом смысле этого понятия заложено противопоставление движения и покоя. Это всегда движение, изменение относительно того, что принимается в данном случае как неподвижное, неизменное. Мы понимаем при этом, что сами покоящиеся, неизменные предметы в действительности движутся, преобразуются в другой «системе отсчета» и т.д. Таким образом, в определениях данных категорий есть доля условности, определенный, допустимый теоретически и практически произвол, элемент субъективности. Нельзя забывать о том, что эти понятия образованы человеком; исходя из определенных целей познания и практики. Можно ли в таком случае придавать понятиям «абсолютное» и «относительное» буквальный онтологический смысл? Разумеется, нет. Но и отказаться от них, несмотря на их «метафизический» балласт, которым их снабдили различного рода системосозидатели, нет никаких причин. Как и со всеми философскими категориями, с ними надлежит обращаться с учетом всех конкретных обстоятельств, в которых они могут использоваться вполне правомерно.

Итак, после этого «гносеологического» отступления вернемся к категориям, которые интересуют нас прежде всего: движение и сохранение. Уже лишь из-за их альтернативности, неразрывной взаимосвязи они должны рассматриваться как относительные. Движение отнюдь не заканчивается там, где начинается покой. Так же как покой, сохранение не начинается там, где иссякает движение. Эти категории взаимопредполагают и взаимоисключают друг друга, поскольку в самой действительности движение внутренне содержит в себе момент постоянства, а это последнее возможно лишь на основе определенной формы движения. Как ни банально это звучит, но налицо их взаимопроникновение.

Говоря об изменении чего-либо, надлежит подчеркивать не только внешний, не изменяющийся фон, но и внутренние факторы сохранения, инвариантности, составляющие собственно содержание данных процессов. И наоборот: акцентируя внимание на сохранении, следует брать в рассмотрение не столько внешний фон изменяющихся явлений, сколько внутреннюю динамику этой устойчивости, не боясь противоречий, которыми приходится при этом оперировать, ибо эти противоречия как раз и позволяют уловить суть процессов.

Излишнее внимание к внешнему фону, от которого лишь частично, относительно зависит содержание рассматриваемых процессов (будь то изменение или сохранение), неизменно приводит к тем деформациям, на которые указывалось выше, когда неизбежно абсолютизируется то одна, то другая сторона.

Абсолютизация движения и недостаточное внимание к аспектам устойчивости, сохранения оказались в марксистской философии на долгие годы причиной недооценки факторов сохранения, стационарности, цикличности происходящих в мире процессов. Это стало особенно ощутимым и даже пагубным тогда, когда наука перешла к изучению сложных динамичных систем в связи с задачами поддержания их функционирования и стабильного развития. Вовсе не случайными были коллизии марксистской философии с кибернетикой, объявлявшейся «буржуазной лженаукой». Корни резко негативного отношения к новому научному направлению следует искать, как ни странно, в глубоких пластах философии, которые складывались в СССР в период ее активной догматизации в 20-40-х гг. прошлого столетия.

Суть научных проблем, поднятых кибернетикой, состояла в необходимости исследования условий и механизмов функционирования стационарных систем, одним из главных признаков которых было действие механизма обратной связи. Именно этот механизм, согласно идеям родоначальника кибернетики Н. Винера, был ответствен за стабильность и устойчивость сложных систем. Если поведение объекта зависит от воздействия на него, это свидетельствует о наличии в системе обратной связи между воздействием и ее реакцией. При этом «поведением» называется любое изменение объекта по отношению к окружающей среде. Поведение системы может усиливать внешнее воздействие -- это называется положительной обратной связью. Если же оно уменьшает внешнее воздействие, то это отрицательная обратная связь. Если это внешнее воздействие сводится к нулю, говорят о гомеостазисе или о гомеостатической обратной связи. Так, температура человека остается при жизни постоянной именно благодаря гомеостазису, поддерживающему давление в кровеносных сосудах. Свойство, остающееся без изменения, называют инвариантом системы.

Механизм обратной связи делает систему принципиально иной, чем при простом взаимодействии структурных элементов, повышая степень ее внутренней организованности, обеспечивая ее самоорганизацию и самосохранение. Кроме того, «наличие механизма обратной связи делает поведение системы целесообразным, так как поведение объекта управляется величиной ошибки в отношении объекта к некоторой специфической цели». Активное поведение системы может быть случайным или целесообразным, если «действие или поведение допускает истолкование как направленное на достижение некоторой цели, т.е. некоторого конечного состояния, при котором объект вступает в определенную связь в пространстве или во времени с некоторым другим объектом или событием».

Аристотель, между прочим, в числе причин функционирования мира наряду с материальной «формальной» действующей назвал и целевую. Религиозное понимание целесообразности основывается на представлении о том, что Бог создал мир с определенной целью, и стало быть, мир в целом целесообразен. Научное же понимание целесообразности строилось на обнаружении в изучаемых предметах объективных механизмов целеполагания. Поскольку в Новое время и позднее наука изучала простые системы, постольку она скептически относилась к понятию цели. Положение изменилось в XX в., когда естествознание перешло к изучению сложных систем с обратной связью, так как именно в таких системах существует внутренний механизм целеполагания. Системы изучаются в кибернетике по их реакциям на внешние воздействия, другими словами, по тем функциям, которые они выполняют в составе целого. Наряду с субстратным (вещественным) и структурным подходами, кибернетика ввела в научный обиход функциональный подход как еще один вариант системного анализа в широком смысле слова. XX век был веком связи и управления. В этом плане требовалось еще одно понятие, которое было давно известно, но лишь сравнительно недавно приобрело фундаментальный научный смысл, -- информация (ознакомление, разъяснение) как мера организованности системы в противоположность понятию энтропии как меры неорганизованности.

Понятие информации приобрело такое большое значение, что дало название новому научному направлению, возникшему на базе кибернетики, -- информатика.

Кибернетика выявляет зависимость между информатикой и другими факторами стабильности систем.

Информация растет с повышением разнообразия системы, нона этом ее связь с разнообразием не кончается. Одним из основных законов кибернетики является закон «необходимого разнообразия». В соответствии с ним эффективное управление какой-либо системой возможно только в том случае, когда разнообразие управляющей системы больше разнообразия управляемой системы. Учитывая связь между разнообразием и управлением, можно сказать, что чем больше мы имеем информации о системе, которой собираемся управлять, тем эффективнее будет этот процесс. Не менее важным понятием в изучении стационарных систем является понятие воспроизводства. Это одно из ключевых понятий, так как стационарной, самоуправляемой системой может быть названа только та, которая обеспечивает воспроизводство. Воспроизводство как создание себя (в себе и в другом) возможно как у машин, так и у живых систем.

Идеи равновесия, стабильности, инвариантности получили «свежее» дыхание в кибернетике, как известно, для решения прежде всего технических задач. Однако с помощью старой техники человеку еше удавалось поддерживать равновесие между материальным и социально-культурным прогрессом. В XX столетии, когда техника в своей электронной, лазерной, ядерной и других версиях приобрела статус доминирующего, практически независимого и даже не вполне контролируемого фактора, равновесие было нарушено, по-видимому, безвозвратно. Даже в том случае, если человечеству удастся поставить технику под надежный контроль, едва ли прервется цепная реакция этих научно-технико-эколого-социальных изменений. Понадобятся, очевидно, очень сильные рычаги сохранения стабильности и равновесия в системе «общество -- природа -- техника».

Применение системного анализа к изучению микро- и макросистем -- городов, корпораций, отраслей промышленности, аграрного сектора, не дает, по мнению многих ученых, должных ответов на назревшие вопросы. Главным предметом изучения для этого должны стать глобальные системы и глобальные тенденции, затрагивающие их.

Так, постепенно обретает очертания концепция динамического равновесия, весьма сходная с принятым в физике состоянием «устойчивого равновесия». Общество в состоянии динамического равновесия представляется в различных глобальных моделях развития как такая структура, в которой в ответ на изменения внутренних и внешних условий устанавливается новое, соответствующее этим изменениям внутреннее равновесие, как и в пределах всей среды обитания человека. Человечество как система нуждается прежде всего в балансе политических сил, но, кроме этого, в поддержании и восстановлении соответствующего социального и экологического равновесия. Однако это равновесие не может быть достигнуто без активного участия человека и его властных структур, в отличие от природных живых систем, наделенных естественной способностью к самоуравновешиванию благодаря соответствующим гомеостатическим свойствам. Общество все глубже осознает, что одна из его новых обязанностей, определившихся уже в середине XX столетия, состоит в том, чтобы поддерживать устойчивое равновесие в глобальной мировой системе отношений.

В погоне за научно-техническим или социальным прогрессом, весьма неразборчиво прибегая к разного рода экстремальным средствам и методам, не только политики, но и ученые, люди трезвого ума, зачастую забывали о том, что следует прежде всего задумываться именно над равновесием, сохранением достижений цивилизации и природных ресурсов. Чтобы не исчезнуть окончательно, человек должен не только справиться с социальными коллизиями, но и достигнуть гармонии с окружающей его средой. И если в настоящее время ощущается необходимость перемен, то прежде всего в направлении усилий науки, техники и всего социума на сохранение довольно шаткого баланса в системах «техника --- природа», «потребность -- ресурсы», «Восток -- Запад» и др. А что не должно быть сохранено, что действительно подлежит преодолению, так это существующее глубокое неравенство между членами человеческого сообщества в распределении богатств, власти, доходов и возможностей удовлетворения творческих, интеллектуальных потребностей. Только при этом условии XXI век в отличие от предшествующего станет эпохой стабильного развития и гуманизма.


4753914879403305.html
4753972582824780.html
    PR.RU™